Я ненавижу, когда из рук выхватывают любимые вещи и уносят, потрясая ими, как знаменем, говорят – вот это круто, это то, что надо, то, что модно и популярно, любим это, любите это! Когда они все начинают любить то, что люблю я, для моей любви просто не остается места. Моя любовь стирается, нивелируется, я не могу больше любить. Мне приходится сжигать все мосты, бросать, отрывая от сердца кровавыми цепями, идти вперед, не оглядываясь, только чтобы снова и снова не быть с ними, снова и снова быть другой впереди. Я слышу их рыдающие взгляды, скрипящие камнем руки, истекающие железом сердца, скрываюсь, пью таблетки и новые книги, новые фильмы, только чтобы осталось что-то свое, что-то, не тронутое их руками, которые они тянут к моему, тому, что я выстрадала, что поняла и еще хуже – чего я не до конца поняла сама. Как я не люблю эту фальшь поз, это тиражирование эпатажа, это копирование пьедесталов, их увлечение тем, чем не могут увлечься те, кто не увлекался ничем до. Как может понравится Паланик человеку, не ловившему других книг? Как может он, потрясая книгой в новенькой обложке, рассуждать, так мудро, о добре и зле, и мерзости, если в детстве он не слышал, что такое добро и зло, если нет у него ни одной книги с затертой обложкой? Их слова смешат меня, их взгляды заставляют ежиться, их слова заставляют смеяться надрывно-бешено, их взгляды заставляют морщиться… нет, Маяковский, ты был не прав, мы, будетляне, ничем не лучше и не хуже тех, что были. Люди все те же, только … их испортил.